Марисса Ирвин подъехала к дому, адрес которого был нацарапан сыном на клочке бумаги. После уроков он впервые отправился в гости к приятелю из нового класса. Она вышла из машины, поправив сумку на плече. Вечер был тихим, в воздухе витала прохлада.
Подойдя к крыльцу, она нажала кнопку звонка. Внутри послышались шаги. Дверь открыла женщина лет сорока, с аккуратной стрижкой и настороженным взглядом. Она смотрела на Мариссу вопросительно, не распахивая дверь шире.
— Здравствуйте, — начала Марисса, стараясь звучать приветливо. — Я приехала за сыном. Он должен быть у вас. Итан Ирвин.
Женщина медленно покачала головой. Её лицо оставалось невозмутимым, почти отстранённым.
— Простите, но я не знаю, о ком вы говорите. У меня нет здесь никаких мальчиков.
Слова прозвучали чётко, ровно. В них не было ни капли сомнения или желания понять ситуацию. Марисса почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев.
— Но... он сказал, что идёт к другу. Вот этот адрес. — Она протянула смятый листок из школьной тетради.
Женщина бросила на него беглый взгляд, даже не пытаясь рассмотреть.
— Вы, наверное, ошиблись домом. Мой сын учится в другой школе. И сегодня у него никого не было.
Тон был вежливым, но в нём сквозила стальная твёрдость. Дверь начала прикрываться.
В голове у Мариссы зазвучала тревожная нота. Она вспомнила улыбку Итана утром, его радость от того, что наконец-то с кем-то подружился. Он точно назвал эту улицу, этот номер.
— Позвольте, может, вы просто не в курсе? Мальчик лет десяти, светлые волосы, в синей куртке. Он должен был прийти после трёх.
— Никто не приходил, — ответила женщина, и её взгляд стал совсем пустым, как будто она смотрела сквозь Мариссу. — Вы ошиблись адресом.
Дверь закрылась. Не громко, не хлопнув, а с тихим, но безжалостным щелчком замка.
Марисса осталась стоять на крыльце. Вечерний ветерок внезапно показался ледяным. Она достала телефон, дрожащими пальцами набрала номер сына. Прямо сейчас он должен был выйти, махнуть ей рукой из-за стекла. Но в трубке раздавались только длинные гудки.
Тишина вокруг стала густой, давящей. Она обошла дом, заглянула в окна первого этажа. В гостиной горел свет, но движение внутри не улавливалось. Ни детских голосов, ни смеха. Ничего.
Самый страшный родительский кошмар начинается не с громких криков или звонка полиции. Он начинается с тихого щелчка замка в обычном доме, с вежливого, но твёрдого взгляда незнакомого человека. С пустоты, которая внезапно разверзается там, где только что была уверенность. С адреса, который больше не ведёт к вашему ребёнку.
Марисса прислонилась лбом к прохладному стеклу окна. Где-то внутри этого ухоженного, молчаливого дома, возможно, был её сын. Или следы, ведущие к нему. А снаружи оставался лишь наступающий вечер и одинокая машина у тротуара, в которой так и не прозвучал детский смех.
